Неточные совпадения
«Зачем вечор так рано скрылись?» —
Был первый Оленькин вопрос.
Все чувства
в Ленском помутились,
И молча он повесил
нос.
Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..
Он смотрит
в сладком умиленье;
Он видит: он еще любим;
Уж он, раскаяньем томим,
Готов просить у ней прощенье,
Трепещет, не находит слов,
Он счастлив, он почти здоров…
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно
в бумаги, не отвечая ничего. Видно
было вдруг, что это
был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем
был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла
в нос, — словом, это
было то лицо, которое называют
в общежитье кувшинным рылом.
По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил раздевать его и скидавать сапоги, клал себе
в нос гвоздичку, и во многих случаях нервы у него
были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь
в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках.
Положение их
в первую минуту
было похоже на положение школьника, которому сонному товарищи, вставшие поранее, засунули
в нос гусара, то
есть бумажку, наполненную табаком.
Бакенбарды по щекам его
были протянуты
в струнку; волосы, прическа,
нос, губы, подбородок — все как бы лежало дотоле под прессом.
Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то
есть что Петрушка ходил
в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный
нос и губы.
Известно, что
есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел
нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что
в комиссии построения. — Он, как видно,
был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят за
нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, —
есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем
в глаза и все вдруг заговорят
в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий
нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди
будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять
в то время, когда она
будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы,
нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Чуткий
нос его слышал за несколько десятков верст, где
была ярмарка со всякими съездами и балами; он уж
в одно мгновенье ока
был там, спорил и заводил сумятицу за зеленым столом, ибо имел, подобно всем таковым, страстишку к картишкам.
На картинах всё
были молодцы, всё греческие полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато
в красных панталонах и мундире, с очками на
носу, Миаули, Канари.
Чичиков,
будучи человек весьма щекотливый и даже
в некоторых случаях привередливый, потянувши к себе воздух на свежий
нос поутру, только помарщивался да встряхивал головою, приговаривая: «Ты, брат, черт тебя знает, потеешь, что ли.
Для пополнения картины не
было недостатка
в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена
была до самого мозгу
носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
Увидя, что речь повернула вона
в какую сторону, Петрушка закрутил только
носом. Хотел он
было сказать, что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.
Во время покосов не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь
в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек
в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя
в то же время пристально вздоль реки, где
в отдаленье виден
был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу.
Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во все стороны, и не может понять, где он, что с ним
было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее
в окно наступившее утро, с проснувшимся лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что
в носу у него сидит гусар.
— А тебя как бы нарядить немцем да
в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья не
было на усмешку, а точно как бы человек, доставши себе
в нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался
в положенье человека, собирающегося чихнуть.
Генерал
был такого рода человек, которого хотя и водили за
нос (впрочем, без его ведома), но зато уже, если
в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там
была все равно что железный гвоздь: ничем нельзя
было ее оттуда вытеребить.
Хотя
в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя
в ее улыбке
было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный
нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гётеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими
было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни…
Она, то
есть порода, а не юная Франция, большею частью изобличается
в поступи,
в руках и ногах; особенно
нос очень много значит.
«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла
в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив
в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к
носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он
был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может
быть, начинавшейся
в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя
в углу никого не видавший,
в рубище и
в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед
носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания воды.
Может
быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед покойником почтить его память «как следует», чтобы знали все жильцы и Амалия Ивановна
в особенности, что он
был «не только их совсем не хуже, а, может
быть, еще и гораздо получше-с» и что никто из них не имеет права перед ним «свой
нос задирать».
Здесь тоже духота
была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било
в нос свежею, еще не выстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть
была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается
в свете, смотрят, ковыряя пальцем
в своем
носу.
Сокол, висевший
в золотой клетке под балконом,
был также зрителем: перегнувши набок
нос и поднявши лапу, он с своей стороны рассматривал также внимательно народ.
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали
в ленивом покое, зная, что
есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят,
напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное
в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов
в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его
будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно
будет угадано и принесено ему под
нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Опять полились на Захара «жалкие» слова, опять Анисья заговорила
носом, что «она
в первый раз от хозяйки слышит о свадьбе, что
в разговорах с ней даже помину не
было, да и свадьбы нет, и статочное ли дело? Это выдумал, должно
быть, враг рода человеческого, хоть сейчас сквозь землю провалиться, и что хозяйка тоже готова снять образ со стены, что она про Ильинскую барышню и не слыхивала, а разумела какую-нибудь другую невесту…».
— Вот отчего кончик
носа чесался! — живо сказала Пелагея Ивановна. —
Будете пить водку и посмотрите
в рюмку.
Там
было общество. Ольга
была одушевлена, говорила,
пела и произвела фурор. Только Обломов слушал рассеянно, а она говорила и
пела для него, чтоб он не сидел повеся
нос, опустя веки, чтоб все говорило и
пело беспрестанно
в нем самом.
Ему
было под пятьдесят лет, но он
был очень свеж, только красил усы и прихрамывал немного на одну ногу. Он
был вежлив до утонченности, никогда не курил при дамах, не клал одну ногу на другую и строго порицал молодых людей, которые позволяют себе
в обществе опрокидываться
в кресле и поднимать коленку и сапоги наравне с
носом. Он и
в комнате сидел
в перчатках, снимая их, только когда садился обедать.
Я ожидал того, что он щелкнет меня по
носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка, не забывай мать… вот тебе за это!» — но ничего такого не случилось; напротив, когда все
было прочтено, бабушка сказала: «Charmant», [Прелестно (фр.).] и поцеловала меня
в лоб.
Большой статный рост, странная, маленькими шажками, походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный
нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток
в произношении — пришепетывание, и большая во всю голову лысина: вот наружность моего отца, с тех пор как я его запомню, — наружность, с которою он умел не только прослыть и
быть человеком àbonnes fortunes, [удачливым (фр.).] но нравиться всем без исключения — людям всех сословий и состояний,
в особенности же тем, которым хотел нравиться.
Косые лучи солнца
были еще жарки; платье, насквозь промокшее от пота, липло к телу; левый сапог, полный воды,
был тяжел и чмокал; по испачканному пороховым осадком лицу каплями скатывался пот; во рту
была горечь,
в носу запах пороха и ржавчины,
в ушах неперестающее чмоканье бекасов; до стволов нельзя
было дотронуться, так они разгорелись; сердце стучало быстро и коротко; руки тряслись от волнения, и усталые ноги спотыкались и переплетались по кочкам и трясине; но он всё ходил и стрелял.
Левин вошел
в денник, оглядел Паву и поднял краснопегого теленка на его шаткие, длинные ноги. Взволнованная Пава замычала
было, но успокоилась, когда Левин подвинул к ней телку, и, тяжело вздохнув, стала лизать ее шаршавым языком. Телка, отыскивая, подталкивала
носом под пах свою мать и крутила хвостиком.
— Вставай,
будет спать, — сказал Яшвин, заходя за перегородку и толкая за плечо уткнувшегося
носом в подушку взлохмаченного Петрицкого.
Она летела прямо на него: близкие звуки хорканья, похожие на равномерное наддирание тугой ткани, раздались над самым ухом; уже виден
был длинный
нос и шея птицы, и
в ту минуту, как Левин приложился, из-за куста, где стоял Облонский, блеснула красная молния; птица, как стрела, спустилась и взмыла опять кверху.
В то время как скакавшие
были призваны
в беседку для получения призов и все обратились туда, старший брат Вронского, Александр, полковник с аксельбантами, невысокий ростом, такой же коренастый, как и Алексей, но более красивый и румяный, с красным
носом и пьяным, открытым лицом, подошел к нему.
Так они прошли первый ряд. И длинный ряд этот показался особенно труден Левину; но зато, когда ряд
был дойден, и Тит, вскинув на плечо косу, медленными шагами пошел заходить по следам, оставленным его каблуками по прокосу, и Левин точно так же пошел по своему прокосу. Несмотря на то, что пот катил градом по его лицу и капал с
носа и вся спина его
была мокра, как вымоченная
в воде, — ему
было очень хорошо.
В особенности радовало его то, что он знал теперь, что выдержит.
«Должно
быть, сам, — шепнул Базаров Аркадию и, сморщив
нос, прибавил: — Аль удрать?» Но
в это мгновение вошла хозяйка.
Катя слегка присела, поместилась возле сестры и принялась разбирать цветы. Борзая собака, имя которой
было Фифи, подошла, махая хвостом, поочередно к обоим гостям и ткнула каждого из них своим холодным
носом в руку.
Одну из них, богиню Молчания, с пальцем на губах, привезли
было и поставили; но ей
в тот же день дворовые мальчишки отбили
нос, и хотя соседний штукатур брался приделать ей
нос «вдвое лучше прежнего», однако Одинцов велел ее принять, и она очутилась
в углу молотильного сарая, где стояла долгие годы, возбуждая суеверный ужас баб.
Николай Петрович попал
в мировые посредники и трудится изо всех сил; он беспрестанно разъезжает по своему участку; произносит длинные речи (он придерживается того мнения, что мужичков надо «вразумлять», то
есть частым повторением одних и тех же слов доводить их до истомы) и все-таки, говоря правду, не удовлетворяет вполне ни дворян образованных, говорящих то с шиком, то с меланхолией о манципации (произнося ан
в нос), ни необразованных дворян, бесцеремонно бранящих «евту мунципацию».
Базаров тихонько двинулся вперед, и Павел Петрович пошел на него, заложив левую руку
в карман и постепенно поднимая дуло пистолета… «Он мне прямо
в нос целит, — подумал Базаров, — и как щурится старательно, разбойник! Однако это неприятное ощущение. Стану смотреть на цепочку его часов…» Что-то резко зыкнуло около самого уха Базарова, и
в то же мгновенье раздался выстрел. «Слышал, стало
быть ничего», — успело мелькнуть
в его голове. Он ступил еще раз и, не целясь, подавил пружинку.
Через четверть часа мы уже сидели на дощанике Сучка. (Собак мы оставили
в избе под надзором кучера Иегудиила.) Нам не очень
было ловко, но охотники народ неразборчивый. У тупого, заднего конца стоял Сучок и «пихался»; мы с Владимиром сидели на перекладине лодки; Ермолай поместился спереди, у самого
носа. Несмотря на паклю, вода скоро появилась у нас под ногами. К счастью, погода
была тихая, и пруд словно заснул.
Мы пошли
было с Ермолаем вдоль пруда, но, во-первых, у самого берега утка, птица осторожная, не держится; во-вторых, если даже какой-нибудь отсталый и неопытный чирок и подвергался нашим выстрелам и лишался жизни, то достать его из сплошного майера наши собаки не
были в состоянии: несмотря на самое благородное самоотвержение, они не могли ни плавать, ни ступать по дну, а только даром резали свои драгоценные
носы об острые края тростников.
Чертопханов снова обратился к Вензору и положил ему кусок хлеба на
нос. Я посмотрел кругом.
В комнате, кроме раздвижного покоробленного стола на тринадцати ножках неровной длины да четырех продавленных соломенных стульев, не
было никакой мебели; давным-давно выбеленные стены, с синими пятнами
в виде звезд, во многих местах облупились; между окнами висело разбитое и тусклое зеркальце
в огромной раме под красное дерево. По углам стояли чубуки да ружья; с потолка спускались толстые и черные нити паутин.
— Увидимся, увидимся. Не
в будущем году — так после. Барин-то, кажется,
в Петербург на службу поступить желает, — продолжал он, выговаривая слова небрежно и несколько
в нос, — а может
быть, и за границу уедем.
Этот, по словам Аркадия Павлыча, государственный человек
был роста небольшого, плечист, сед и плотен, с красным
носом, маленькими голубыми глазами и бородой
в виде веера.
— А то раз, — начала опять Лукерья, — вот смеху-то
было! Заяц забежал, право! Собаки, что ли, за ним гнались, только он прямо
в дверь как прикатит!.. Сел близехонько и долго-таки сидел, все
носом водил и усами дергал — настоящий офицер! И на меня смотрел. Понял, значит, что я ему не страшна. Наконец, встал, прыг-прыг к двери, на пороге оглянулся — да и
был таков! Смешной такой!